Что такое мистика

Значение слова «мистика»

1. Вера в существование сверхъестественных, фантастических сил, с которыми особым таинственным образом якобы связан и может общаться человек. Средневековая мистика. □ — Странная штука человеческая судьба! Мы, конечно, не фаталисты, рок и прочая мистика нам не ко двору. Чаковский, Год жизни.

2. перен. Разг. Нечто загадочное, непонятное, совершенно необъяснимое. Какая-то мистика — на двадцать первый день меня неудержимо тянет домой. Барто, Записки детского поэта. — А я люблю мистику. Особенно мистику Эдгара По. Трифонов, Белые ворота.

[От греч. μυστικός — таинственный]

Источник (печатная версия): Словарь русского языка: В 4-х т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; Под ред. А. П. Евгеньевой. — 4-е изд., стер. — М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999; (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека

МИ’СТИКА, и, мн. нет, ж. [от греч. mystikos — таинственный]. 1. Религиозная вера в непосредственное общение человека с т. наз. потусторонним миром (книжн.). Средневековая м. М. гностиков. М. хлыстовства. 2. перен. Нечто загадочное, непонятное, необъяснимое (разг. ирон.). Это уж м. какая-то! Мистику разводить.

Источник: «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1935-1940); (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека

ми́стика I

1. вера в божественное, в таинственный, сверхъестественный мир и в возможность непосредственного общения с ним

2. разг. нечто загадочное, необъяснимое

Делаем Карту слов лучше вместе

Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать Карту слов. Я отлично умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!

Спасибо! Я обязательно научусь отличать широко распространённые слова от узкоспециальных.

Насколько понятно значение слова приплаченный (прилагательное):

Источник

Мистицизм и его природа

Петр Михайлович Минин

Мистицизм1 – понятие весьма растяжимое. Оно охватывает собой чрезвычайно многочисленный и разнообразный класс явлений. Поэтому нельзя говорить о мистицизме, не установив предварительно, что мы будем разуметь под этим понятием и какие задачи будем преследовать при изучении этого явления. Прежде всего, заметим, что мы будем иметь дело с мистицизмом как известным видом религиозной жизни. Этим самым мы устраняем из поля своего зрения целый ряд явлений, которые хотя и обозначаются обыкновенно понятием мистицизма, но, в сущности с религиозным мистицизмом ничего общего не имеют. Таковы, например, явления телепатии, оккультизма, ментализма, месмеризма, магии, спиритизма и т. п. Далее, в настоящем очерке мы будем говорить о религиозном мистицизме как известном внутреннем опыте, т. е. как о ряде своеобразных психических переживаний, обращаясь к мистическим доктринам лишь настолько, насколько они отразили в себе эти переживания и, следовательно, насколько могут содействовать уразумению смысла феноменов мистического опыта. Наконец, имея дело с психологией мистика, мы отнюдь не претендуем на всестороннее исследование её2. Наша задача будет состоять в том, чтобы отметить главные моменты мистической жизни и путём анализа их попытаться уяснить общую природу и основную тенденцию мистического опыта.

Приступая к исследованию мистицизма как известной своеобразной формы религиозной жизни, мы естественно наталкиваемся на вопрос: в чём же заключается своеобразие этой формы по сравнению с религиозной жизнью вообще? Дать ответ на этот вопрос, значит уяснить отношение мистицизма к религии. Собственно говоря, к решению этого вопроса удобнее было бы обратиться в конце нашего очерка, после того, как мы уясним природу мистицизма. Только в этом случае пред нами со всей ясностью выступило бы существенное различие между мистицизмом и религией. Но так как это различие, с одной стороны, поможет нам дать предварительное понятие о религиозном мистицизме, а с другой, покажет, что не все черты, характерные для мистицизма, могут быть перенесены на религиозную жизнь, то мы считаем целесообразным рассмотреть этот вопрос теперь же.

Итак, в каком же отношении мистицизм стоит к религии? Где та демаркационная линия, которая отграничивает одно явление от другого?

Нужно сознаться, что дать ответ на эти вопросы не так легко, как это может показаться на первый взгляд. Дело в том, что, с одной стороны, мы знаем мистиков, которые не только мирно уживаются с религией, их вспоившей и вскормившей, но сосредоточивают в себе, как в фокусе, всё лучшее, что заключает в себе эта религия. Это – те мистики, которые подвигами продолжительной и упорной борьбы с миром и чувственностью достигли наивысших ступеней нравственной чистоты и духовного просветления. Эти мистики всегда и везде, у всех народов и во всех религиях, пользовались и пользуются особым почётом. На них смотрят как на людей высших, просвещённых божественной мудростью; их окружают особым ореолом святости, создают особый культ почитания. С другой стороны, существует немало и таких мистиков, которые представляют собой тип нервнобольных, страдающих истерией, извращением религиозного чувства, крайностями антиномизма. Эти мистики индифферентны к религии; нередко они занимают враждебное положение по отношению к ней, и последняя в лице своих официальных представителей произносит над ними свой суровый приговор, осуждая их как еретичествующих. Мы легко могли бы указать точки расхождения в учении тех и других, но если мы обратимся к психологии их, то найдём здесь так много общего, что будем в большом затруднении провести резкую грань между теми и другими. Тем не менее, религия и мистицизм, по нашему мнению, явления несовпадающие, и между ними можно указать черты различия. Попытаемся это сделать.

Каждое явление мы тогда только можем себе ясно представить и понять, когда возьмём его в наиболее типичной форме и наиболее ярком выражении. Такой типичной формой мистической жизни, её центром и кульминационным пунктом, по общему признанию исследователей мистицизма, является состояние экстаза3. Дать понятие об экстазе значит уяснить психическую природу мистицизма. Имея в виду ниже ещё возвратиться к этому явлению, ограничимся здесь указанием существенных черт его.

Экстаз, равно как и другие феномены мистической жизни, можно рассматривать с субъективной и объективной точек зрения. Рассматриваемый с объективной точки зрения, экстаз может быть сведён к моноидеизму, самовнушению и уничтожению (диссолюции), или превращению личности4. В своём полном развитии он представляет религиозное чувство, достигшее максимальной степени интенсивности, той степени, на которой оно уже перестаёт быть господствующим, как это бывает у просто верующего человека, а становится исключительным, захватывающим всё поле сознания мистика и поглощающим все силы его души, нередко и самое сознание. На этой ступени ум безмолвствует, воля парализуется, нервная система находится в анормальном состоянии, тело замирает в полной неподвижности. Но, согласно нашей задаче, нас интересует не столько эта объективная сторона экстаза, сколько внутренняя, субъективная сторона. Основная тенденция мистического опыта как такового пред нами выступит, когда мы рассмотрим, что представляют собой феномены мистической жизни в том виде, в каком они открываются сознанию мистика, и какой смысл соединяют с ними сами мистики. Рассматриваемый с этой, субъективной, стороны, экстаз представляет своеобразную форму сознания, отличительной чертой которой, по свидетельству всех мистиков, является чувство непосредственного ощущения Божества. Это внутреннее, мистическое богоощущение составляет основной факт жизни мистика. Оно сообщает тон этой жизни и является базисом всех мистических переживаний. На почве этого факта внутреннего опыта развивается вера в непосредственные откровения, принимающие нередко характер видений, ощущение таинственного озарения, полного уничтожения или превращения личности. Но последняя цель мистика – не в этих феноменах его внутренней жизни, а в достижении полного единения с Божеством, которое (единение) понимается им, или, точнее, непосредственно ощущается, как единение реальное и настолько существенное, что он говорит о нём как о полном погружении своего “я” в божественное “я”, как о слиянии человеческого духа с божественным. В этом состоянии нет более ни субъекта, ни объекта, но непосредственное овладение Бога душою и души Богом, овладение, наполняющее душу мистика бесконечным и неизреченным чувством блаженства, переходящим в чувство восторга5.

Таковы наиболее существенные черты экстаза. Из сказанного нетрудно видеть, что мистицизм, в своей основе, есть не учение, даже не вера, в общепринятом смысле слова, а внутреннее переживание, опыт. Можно сказать, он весь и без остатка конденсируется в этом опыте, своеобразном, невыразимом при помощи слов и понятий. Кто не знаком с этим опытом, кто не производил его и не переживал, тот не мистик. В этом случае совершенно справедливо путь мистической жизни называют путём опытного богопознания. Но значение внутреннего опыта не может игнорировать и религия. Иначе она превратится, в лучшем случае, в отвлечённую доктрину; в безжизненную философему, в худшем – в пустое обрядоверие, бездушный формализм. “Религиозный” человек так же, как и мистик, верит в непосредственное, благодатное общение с Божеством, обращается к Нему с внутренней, умной молитвой, переживает ряд более или менее сильных эмоций и в моменты религиозного вдохновения достигает вершин чисто мистических парений духа. Таким образом, поскольку религия и мистицизм как на последнее основание опираются на внутренний опыт, религия – мистична и мистицизм – религиозен6. И это соприкосновение их настолько значительно, что некоторые исследователи всё различие между ними сводят к различию интенсивности силы переживаемого состояния, а не к разнородности качества его7. В этом, конечно, много справедливого. Однако и здесь можно указать черты расхождения, или, по крайней мере, несовпадения между опытом мистика и просто верующего человека. И мистик, и человек религиозный последнюю цель своего внутреннего опыта полагают в возможно более тесном общении и соединении с Божеством. Но мистик, стремясь к этой цели, понимает её в смысле полного отождествления своего “я” с Божественным “Я”: в своём опыте он переживает это единение как мистическое слияние двух природ, двух существ – человеческого существа и божеского – в одно существо; при таком слиянии уже трудно вести речь о сохранении человеком своей индивидуальности, своей личности: она вся растворяется в божеском самосознании. Религиозный человек, стремясь к той же цели, не теряет сознания своей личности и того бесконечного расстояния, которое отделяет его “я” от божественного “Я”. Каких бы высоких ступеней религиозной жизни он ни достигал, в какой бы близости к Божеству ни стоял, своё общение с Божеством он мыслит как нравственное общение двух воль, как моральный союз двух личностей – одной бесконечно великой, нисходящей к человеку, другой бесконечно малой, но не теряющейся и не уничтожающейся в величии первой. Первое общение есть, таким образом, религиозно-мистическое, второе – религиозно-нравственное. И как бы ни было трудно указать наличие особенностей каждого из отмеченных нами видов богообщения в отдельном, конкретном опыте, всё-таки мы думаем, что если должна быть проведена грань, отделяющая религиозную жизнь мистика от религиозной жизни просто верующего человека, её нужно искать в только что указанном направлении. Но различие между мистицизмом и религией выступит пред нами ещё более, если мы будем рассматривать эти явления в целом их виде, в совокупности всех их особенностей. Здесь, прежде всего, чрезвычайно важно обратить внимание на следующее обстоятельство. В то время как религиозный человек в своей духовной жизни стремится базироваться всегда на историческом откровении, – действительном (в христианстве) или только предполагаемом (в других религиях), и сохраняет связь с догматами, традициями и культом своей религии, – мистик этому внешнему откровению предпочитает непосредственные откровения своего опыта и обыкновенно отрицательно относится как к вероучению своей религии, так и вообще ко всей “внешней” религиозности. При этом, в зависимости от того, удастся ли ему так или иначе согласовать авторитет своих откровений с требованиями положительной религии, или нет, – он или сохраняет связь с ней, или порывает её. Далее, религия, находя своё существенное выражение в вероучении и культе, реализуется в известных религиозно-культурных ценностях; её учение и культ, передаваясь от поколения к поколению, составляет достояние истории. Мистицизм, как мы сказали, весь, или почти весь, уходит внутрь себя и почти без остатка разрешается во внутренние переживания, правда, весьма интенсивные, но в тоже время весьма субъективные, т. е. имеющие значение только для самого мистика. Действуя не только на отдельные личности, но и на общество, религия имеет социальный характер; мистицизм, замыкаясь внутрь себя, представляет типичную форму индивидуального религиозного чувства. Таким образом, религия и мистицизм – понятия, перекрещивающиеся в своём объёме. Одной стороной мистицизм уходит, так сказать, в самую сердцевину религии, а другой обнаруживает тенденцию стать в оппозиционное отношение к ней, образовать “религию” в религии. И если мистицизм не всегда порывает связь с религией, то этим он бывает обязан, главным образом, железной дисциплине своих последователей.

Несмотря на различие верований, умственного развития, племени, времени и места мистиков, жизнь их имеет чрезвычайно много общего. Их рассказы и описания своей жизни поражают своим однообразием. Рассматриваемая извне, эта жизнь представляет историю постепенного упрощения жизни, постепенного отказа от сложных форм её, последовательный разрыв всех связей с миром, удаление из него (если не всегда внешне-пространственное, то всегда внутренне-духовное), чтобы всецело уйти в свою внутреннюю, интимную жизнь. По своей внутренней стороне, жизнь мистика есть процесс самоуглубления и созерцания, последовательно приводящий его к экстазу как вершине его мистических переживаний. В своём последовательном развитии она представляет ряд восходящих ступеней, сменяющих одна другую. Число этих ступеней у различных мистиков неодинаково. Не у всех мистиков мы можем найти все моменты мистической жизни. Тем не менее, сравнивая описания этой жизни у различных мистиков, мы без труда можем указать основные этапы её, общие всем мистикам и типичные для мистической жизни вообще.

Чтобы видеть, что представляют собой эти этапы мистической жизни, мы обратимся к описанию их в неоплатонической мистике, как она нашла себе выражение в учении наиболее видного представителя неоплатонизма Плотина. Мы останавливаемся на учении Плотина потому, что с глубоким и чистым мистическим чувством он соединял сильный диалектический ум, что давало ему возможность с особенной точностью и ясностью изобразить в слове богатства своего внутреннего опыта. Помимо того, неоплатоническое учение представляет высокий интерес и по тому отношению, в каком оно стоит к спекулятивному направлению христианской мистики. Затем, чтобы показать, что те фазы мистической жизни, которые имеют место в практике неоплатонической мистики, представляют собой путь, типичный для мистической жизни вообще, где бы и когда бы она ни проявлялась, мы приведём параллели из жизни и учения других мистиков.

Сущность мистических воззрений Плотина мы найдём в его этике. Но так как его этика стоит в тесной связи с его метафизикой, то нам для правильного понимания первой необходимо коснуться основных положений последней. По своему существу, философское учение Плотина представляет динамический пантеизм11. То начало, которое является первоосновой всего бытия, Плотин называет Единым (έν). Это – сверхчувственное, сверхразумное, сверхдуховное, бескачественное, неопределимое и в то же время всё из себя производящее и всё в себе содержащее бытие12. Вселенная есть излияние (υπερροη), излучение (περίλαμψις) Единого. Единое изливается, подобно переполненному сосуду, однако нисколько не истощаясь и нисколько не умаляясь, но оставаясь безраздельным в себе13. Вселенная излучается из Единого, как свет из солнца или теплота из огня14. Подобно тому как лучи солнца, по мере своего удаления от первоисточника, ослабевают в своей интенсивности и, наконец, сменяются темнотой, так и бытие представляет ряд нисходящих ступеней (πρόοδος), которые, по мере своего удаления от первоосновы, теряют в своём совершенстве, причём последняя ступень будет представлять собой отсутствие всякого бытия и всякого совершенства15. Это истечение из Единого совершается по трём главным ступеням – дух (νους), душа (ψυλή) и материя (μη όν). Как лишение (στέρεσις) Единого, материя* – эта последняя ступень эманации – есть бытие неподлинное, метафизически несуществующее (μη όν): как отсутствие блага (απουσία αγαθόυ), она есть первое зло (πρωτον κακόν)16. Человек по своей душе причастен мировой душе (ψυλή) и чрез нее божественному разуму (Νους); по телу он причастен материи. Смотря по тому, в какую сторону обращена его душа, в сторону ли божественного разума или в сторону материального мира, он может жить или чисто духовной, или чувственной жизнью. Но во всяком случае воплощение души и её появление в этом мире есть её падение, в её пристрастии к чувственным вещам – её гибель17. Спасение человека заключается в отрешении от чувственности и “возвращении” (επιστροοφή, αναγωγηή)души в лоно Единого, который есть не только принцип и первоисточник, но и последняя цель всего бытия18. Очевидно, это “возвращение” должно совершиться в порядке, обратном тому, в каком происходит эманация бытия. Если эманация идёт из глубины вовне, от центра к периферии, то “возвращение” должно идти извне внутрь, от периферии к центру. Если в эманации нам в последовательном порядке даны – бескачественное единство, мышление, чувственное бытие, то возвращение предполагает отречение от чувственного бытия, отрешение от мышления и слияние с бескачественным единством. Нравственная деятельность человека должна носить отрицательный характер, характер очищения (κάθαρσις) и, соответственно трем главным моментам эманации, распадаться на три главные ступени. Употребляя терминологию неоплатоников, эти ступени можно обозначить как 1) κάθαρσις, в тесном смысле, или очищение от чувственности, 2) θεωρία, или отрешение от мышления* и 3) έκστασις, или слияние с Единым19.

Так метафизика Плотина определяет собой как общий характер, так и основные моменты нравственной деятельности человека. Но эта зависимость этики от метафизики – логическая, но отнюдь не психологическая. Психологически дело нужно представлять как раз в обратном порядке: не этическое учение Плотина есть вывод из метафизических положений его системы, а наоборот, его метафизика есть отображение и проектирование вовне этико-мистического процесса, совершающегося внутри, в его душе. Факты внутреннего опыта послужили исходным пунктом и последней базой его метафизической концепции. В этом особенность построения всех мистических учений. Но к этому вопросу мы возвратимся ещё ниже, а теперь посмотрим, что представляют в неоплатоническом понимании отмеченные нами ступени нравственной деятельности человека.

2) Θεωρία. Практическая деятельность имеет свою цель в теоретической, или созерцании (θεωρία). Также как и последняя, она вытекает из потребности знания. Если она не непосредственно направляется на знание, то это объясняется слабостью созерцательной способности человека. Поведение человека есть не что иное, как несовершенное знание, или окольный путь к знанию. Поэтому тот, кто способен к сильной теоретической деятельности, тот всегда практической деятельности предпочтет созерцание как высшее низшему. Истинное знание своим объектом должно иметь мир сверхчувственный, или Божество. Познание же о Боге мы можем иметь “ни посредством знания, ни посредством мысли вообще, но посредством данности, или непосредственного присутствия (παρουσία) объекта, которое выше знания“27. Таким образом, высшее знание имеет не дискурсивный, а интуитивный характер. Дух может открыться только духу. Νους может быть постигнут только νους-ом. По своему существу, оно есть не столько знание, сколько обладание познаваемым. И это познаваемое, в сущности, не есть что-либо отличное от души, но сама душа в своей высшей природе, поскольку ее истинная природа есть мышление – νους, – и этот νους есть излияние божественной сущности. Возвращаясь в себя, она становится тем, чем она была“28. Таким образом, высшее знание есть самосозерцание мышления. Человеческая мысль, обращаясь сама на себя, возвращаясь к своей чистой природе, вместе с тем возвращается в божественную сущность, часть которой она составляет. Понятно, чтобы достигнуть высоты чистого созерцания, душа должна отрешиться, как от инородной примеси, от всех представлений и образов чувственного мира; по возможности – от всего содержания своего сознания. “Душа должна быть безобразной (ανείδεος), если она хочет, чтобы ничто не препятствовало ей быть наполненной и озаренной первой природой (φύσις πρώτη)“29. После того как душа освободится от всех внешних вещей, она всецело возвращается к тому, что есть в ней самого истинного30. Таким образом, θεωρία носит тот же отрицательный характер, что и κάθαρσις, и в самом существе есть тоже очищение, только направленное на содержание человеческой мысли.

3) ‘Εκστασις. Каких бы высот в смысле “чистоты” мысли ни достигало созерцание, как бы ни было тесно единение человеческого νους‑а с божественным, – в человеке сохраняется еще самосознание и, следовательно, некоторое различие между его “я” и сверхчувственным бытием. Если же есть различие, значит нет еще полного “возвращения” в первосущество. Мышление – природа Νους‑a, но не Единого (‘Εν ). Всякое мышление есть движение, а Единое – неподвижно; в мышлении дано различие субъекта и объекта, а Единое – безразличное тождество; мышление предполагает известные формы и определенность, а единое – безвидно и бескачественно, оно выше понятий, выше знания, выше всякой мысли, всякой определенности. Чтобы отождествиться с ним, нужно сделать еще одно усилие – возвыситься над самою мыслью, даже над самим сознанием. Этого человек и достигает в мистическом экстазе (έκστασις). Плотин, сам неоднократно переживавший эту наивысшую ступень мистической жизни, подробно и с любовью описывает это состояние. Оно есть, – говорит он в одном месте, – “экстаз, упрощение, отречение от себя, желание соприкосновения, совершенный покой, наконец, жажда соединиться с тем, кого созерцают во святилище (души)“31. Но здесь указаны не все черты экстаза. Плотин часто возвращается к изображению этого состояния. Только на основании всех этих описаний можно восстановить полную картину экстаза. Однако и в этом случае невозможно точно указать, в каком порядке сменяют друг друга различные моменты этого состояния. Нужно думать, что эти моменты сменяют друг друга не всегда в одном и том же порядке. Тем не менее, сопоставляя описания Плотина с изображением экстаза у других мистиков, в частности, с восемью “отрешениями” буддийской дьяны, где отдельные ступени высшего созерцания расположены в строгой психологической преемственности32, мы можем, не погрешая грубо против психологической правды, расположить эти моменты в нижеследующем порядке. Заметим, что этот порядок будет в то же время и тем, так сказать, идеальным порядком, какого, – с точки зрения системы Плотина, – должен держаться мистик, чтобы тем вернее осуществить конечную цель возвращения в недра Единого. По долгом упражнении в “теоретической деятельности” душа вступает, наконец, в особую область, область непосредственного богообщения. Она уже не познаёт более Бога и не созерцает Его; она непосредственно прикасается к Нему, ощущает Его, обладает Им. Между созерцающим и созерцаемым более нет различия: они совпадают, как центры двух концентрических кругов. Душа видит Бога, но видит, собственно говоря, не видя. Она обнимает Его всем своим существом. “Бог не является более пред глазами созерцающего Его, но проникает его душу и наполняет её всецело“33. Одним из непосредственных проявлений Божества в душе человека является озарение души “божественным светом “, “который исходит от Бога и есть сам Бог (το φως παρ’ αυτου (т. е. Θεου) χαι αυτός)“34. Бог присутствует в душе, “когда, как другой бог, освещает жилище того, кто Его призывает; ибо оно – темно, если Бог не озаряет его“35. Озарённая и преисполненная сиянием этого “умного света” (φωτος νοητου), душа сама становится световидной, подобной огню. В этом состоянии она созерцает себя, “как чистый, тонкий, лёгкий свет“36. Созерцание этого света, в связи, конечно, с непосредственным ощущением внутри себя Божества, наполняет душу неизреченным блаженством. Это блаженство человек не может променять ни на какое благо этого мира. Это – какое-то “пиршество” души, на котором она до самозабвения упивается божественным нектаром37. Некоторым слабым намёком на это блаженство могут служить безумие опьянения и восторги любви38. При наслаждении этим блаженством “все вещи, которые восхищали душу прежде, – начальство, власть, богатство, красота, знание, – кажутся теперь достойными презрения“39. Постепенно упрощаясь и объединяясь, душа, наконец, достигает состояния полной неподвижности (σπάσις), полной неизменности, и сама становится этой неизменностью. Как результат этой неподвижности, в ней водворяется чувство глубокого и ничем не возмутимого покоя (ανάπυσις)40. Теперь душа прикасается к Единому особого рода молчаливым прикосновением (εν ησύχω τη προς εκεινο επαφη)41. Но и здесь не конец парению человеческого духа, задавшегося целью выйти из себя и слиться с первоначальной сущностью бытия. Если душа хочет во всём стать тождественной с бескачественным Единым, который выше мышления, выше жизни, выше сущности, выше бытия, то она должна отказаться безусловно от всех форм сознательно-феноменальной жизни. Доселе в ней было ещё сознание покоя. Но сознание – тоже одна из форм конечного и ограниченного бытия и тот, кто хочет выйти за пределы этих границ, тот должен отрешиться и от сознания как последней формы качественно-определённого бытия. И действительно, на последней ступени своего “возвращения” душа, – как даёт понять Плотин, – достигает и этой цели. Здесь она отрешается не только от зла, но даже и добра42, возвышается над красотой и переступает за пределы добродетели43. Теперь она перестаёт быть сама собой, перестаёт быть даже сущностью; она более ни мышление, ни жизнь, ни сознание, ни душа, ни самость; она – выше жизни, выше сознания, выше сущности 44. “В этом состоянии душа не чувствует более своего тела; она не чувствует, – живёт ли она, человек ли она, сущность ли она, нечто универсальное (παν), или что-либо другое в мире“45. Теперь она окончательно сливается с Первоединым, делается тождественным с ним, т. е. достигает полного обожения (θείωσις), “становится Богом, или, лучше, она есть Бог (‘Οραν δή εστιν… εαυτόν… θεον γεγόμενον, μαλλον δε όντα)“46. Таким образом, в своём конечном моменте экстаз, по Плотину, есть отречение человека от сознания и самосознания, отречение от своего “я” как определённой индивидуальности. При этом та высшая простота (απλωσις), которой достигает на этой ступени душа, рассматривается как синоним её обожения.

Неоплатоническая этика является типичной для мистицизма. В ней мы находим черты, которые роднят между собой мистиков всех времён и стран. Эти черты суть отрицательное отношение к практической деятельности, тяготение к созерцанию, экстаз. Меняются наименования этих ступеней жизни, варьируется теоретическое обоснование этики, но основная линия поведения и его тенденция остаются одними и теми же, без всякого изменения.

По восточному, брахмано-буддийскому представлению, всякое дело есть карма (carman): оно привязывает человека к этой преисполненной страданий жизни и влечёт за собой непрестанный круговорот возрождений, бесконечное странствование души из формы в форму (samsara). Тот, кто хочет окончательно порвать связь с этим призрачным бытием (Maya), должен сторониться всякого дела. Даже доброе дело не освобождает человека от переселений. Правда, оно заслуживает награды, но награда конечного может быть только конечной, между тем как последняя цель человека – в Атмане, по ту сторону награды и наказания, добра и зла, святости и греха47. Итак, кто хочет достигнуть полного освобождения духа от самсары, должен отказаться от всякого carman. Путь к искуплению не в деятельности, погружающей человека в мир призрачных явлений, хотя бы эта деятельность и носила высоко-этический характер, но в отрешении от мира, в удалении от деятельности, в жизни созерцательной.

В сущности, тот же взгляд на дело как на своего рода карму лежит в основе отношения к практической деятельности и у суфиев, и у христианских мистиков. Люди мира, – рассуждает, например, суфий Халладжа, – мыслят о добрых делах, между тем как суфий должен помышлять о том, “чего один атом стоит всех добрых дел: о приобретении истинного знания” (т. е. мистического озарения)48. Рейсбрук, христианский мистик XIV ст., настаивая на обязательности добрых дел для человека в начале его мистического пути, говорит, что приступая к созерцанию, он должен быть “свободен от всякого внешнего дела, как если бы он не действовал; ибо если его бездействие замутнено внутри каким-нибудь делом добродетели, он имеет образы, и пока они длятся в нём, он не может созерцать“49.

Правда, и среди христианских мистиков, и среди внехристианских, встречаются иногда личности, посвящающие себя подвигам деятельного служения ближнему, общественному делу. Вспомним хотя бы любвеобильного и милосердного Франциска Ассизского. К числу подобных же личностей должны быть отнесены и основатели естественных религий. Но и эти мистики на своё практическое служение миру склонны смотреть как на некоторую уступку требованиям жизни, как на некоторое падение с тех высот чисто духовной жизни, на которые поднимает их созерцание. Действуя в миру, они полны отзвуками той небесной мелодии, которой наслаждались в созерцании, сильны той силой, которую почерпнули из своего мистического общения с Божеством. Их мысль непрестанно обращена внутрь; их заветная мечта – при первой возможности снова погрузиться в созерцание. В миру они чувствуют себя, по образному выражению одного подвижника, как рыбы, извлечённые на сушу. И только в своём духовном уединении они у себя дома, в родной для себя стихии.

Итак, истинная жизнь, по мнению мистиков, – жизнь созерцательная. Созерцание обыкновенно представляет собой процесс постепенного абстрагирования и удаления содержания сознания путём концентрации внимания на одной какой-нибудь господствующей идее, или на одном объекте50. Такова психическая природа индусской йоги, брахманского самади, буддийской дьяны, суфийского мэлэкут, христианского contemplatio. В этом смысле все эти упражнения суть явления одного порядка с неоплатонической θεωρία.

Ввиду исключительной важности, усвояемой мистиками созерцанию, практика восточных мистиков выработала целый ряд приёмов, содействующих скорейшему погружению в созерцание. С целью достижения экстатического состояния индусский аскет в начале обращается ещё к подвигам сурового аскетизма. Назначение аскетических упражнений – умертвить плоть, сделать тело послушным орудием духа. Таким образом, значение аскетизма в мистике – чисто служебное. Но и в этом смысле он должен иметь границы, избегать крайностей. Крайности могут не только умертвить тело, но и утомить дух. Вот почему мистики обыкновенно высказываются против аскетического ригоризма51. Большее значение в глазах мистика имеют те средства и приёмы, которые могут действовать непосредственно на дух и способствовать развитию его созерцательной способности. К таким приёмам ещё брахманские аскеты относили неподвижную позу, задерживание дыхания, сосредоточение внимания на каком-нибудь одном, чаще всего блестящем предмете (на солнце, на поверхности воды, на драгоценных камнях, а также на дереве, кончике носа, междубровии, пупке и т. п.), бесконечное повторение таинственного слова “aum” (Ом – оно, т. е. Брахма как бескачественное единство)52. Те же приёмы, только в более усовершенствованном виде, встречаем мы и у буддийского подвижника53. В том или другом виде применение их мы наблюдаем и у суфиев, и у исихастов, и у других мистиков. Значение этой методы созерцания вполне понятно. Оно имеет целью сконцентрировать внимание на одном объекте или на одной идее. Концентрация внимания на одной идее влечёт за собой опустошение сознания от всего того, что не связано с этой идеей. По мере того как поле сознания всё суживается, идея приобретает всё большее господство. По мере же того, как она укрепляет в сознании своё господство, усиливается в своей интенсивности связанное с ней чувство. Это чувство достигает наивысшего развития в тот момент, когда идея выходит полной победительницей из борьбы с множественностью и разнообразием содержания сознания и безраздельно овладевает сознанием мистика. Так созерцание последовательно прокладывает путь к экстазу. Моноидеизм в области ума влечёт за собой экстатическое состояние в области чувства54.

Экстаз – мистическая область κατ εξοχήν. И κάθαρσις и θεωρία – только подготовительные ступени к нему. Поэтому именно в психологии экстаза мы должны искать окончательный ответ на поставленный нами вопрос о природе и основной тенденции мистического опыта.

Экстаз – область мистического эзотеризма. Здесь – свои восхищения и ниспадения, свои восторги и отчаяние, здесь дивные видения и откровения, непостижимый умный свет и таинственный мрак, здесь – свой двор и своё святилище, наконец, здесь есть своё святое святых, куда может входить только первосвященник мистики, и тот однажды в год. Все мистики согласно свидетельствуют, что те эмоции и феномены, которые они переживают в состоянии экстаза, совершенно неописуемы. На человеческом языке нет слов, которые могли бы дать хотя бы приблизительное понятие о них. Человеку, – говорят мистики, – не пережившему этого состояния, также трудно судить о нём, как слепому – о цветах и формах, которых он никогда не видал, или глухому о симфонии, которую он никогда не слыхал55. Всё это налагает на исследователя обязанность быть особенно осторожным при суждении об этом состоянии и его феноменах. Можно расходиться с мистиками в оценке фактов из внутреннего опыта, но нельзя отрицать эти факты на том только основании, что они кажутся нам мало вероятными.

Констатируя факт неизреченности мистических состояний, мистики, однако, не оставляют нас в полном неведении относительно того, что они переживают в состоянии экстаза. Мы находим у них подробные описания этого состояния, и эти описания дают нам возможность судить как о тех переменах, которые совершаются в них, так и об основной тенденции их мистического опыта.

Выше мы заметили, что этот опыт можно рассматривать с объективной и субъективной точек зрения. Рассматривая экстаз с объективной точки зрения, психологи характеризуют его как “постепенный переход от психической активности сознания к пассивному состоянию бессознательности“56, как процесс постепенной “регрессивной эволюции личности“57. Состояние моноидеизма, к которому мистик приближается на предшествующей ступени, не является завершительным. Мистический опыт обнаруживает тенденцию отрешиться и от этого состояния и вступить в область, где, по выражению одного мистика, “нет места ни формам, ни образам, о чём нельзя рассказывать словами без того, чтобы они не заключали в себе тяжкого греха“58. В этом состоянии душа мистика становится “безобразной”, “безвидной”, какой-то метафизической “простотой”, бескачественным единством. В этом состоянии мистик чувствует себя находящимся вне пределов пространства и времени, переживающим вечное “теперь”, погружающимся в “беспредельную бесконечность”. Вместе с постепенным исчезновением из сознания последних представлений и образов постепенно улегается и сопутствующая им эмоция, и в душе мистика водворяется неизреченно глубокий, ни с чем несравнимый покой (источник квиетического душерасположения мистика)59. На дальнейшей ступени исчезает и это чувство покоя; оно сменяется состоянием полного безразличия, потерей чувства даже этого безразличия, наконец, уничтожением сознания, если не всегда всецелым (что, по-видимому, имеет место, главным образом, в буддийской нирване), то, по крайней мере, – всегда уничтожением данного, налично-эмпирического сознания. Отрицательным тенденциям интеллектуальной и эмоциональной жизни мистика соответствует модификация, совершающаяся в области волевой. Отречение от своей воли, полная пассивность, всецелое самоотречение – всё это черты, которые, по свидетельству всех мистиков, представляют существенный момент мистической жизни60. Институт духовного руководства, или духовного учительства, который мы встречаем не только у христианских подвижников, но и у буддийских мистиков, и у суфиев, имеет своим назначением, между прочим, воспитывать в подвижнике чувства полного послушания, преданности и самоотречения и таким образом подготовлять почву для той пассивности, которая необходима как одно из непременных условий экстаза61. Итак, подавление или прекращение деятельности всех душевных сил, отречение от мыслей, чувствований и желаний, отречение от своего “я”, от своей индивидуальности – таков конечный пункт, к которому приходит мистик в экстазе. Таким образом, рассматриваемый с точки зрения объективной психологии, экстаз, как видим, будет завершать собой тот процесс самоотречения, начало которому мистик полагает на первой ступени своей жизни, в κάθαρσις‑е. Но самоотречение мистика – только одна сторона экстаза: диссолюция эмпирически данной личности не есть самоцель мистической жизни. Нирвана – явление, далеко не типичное для мистицизма. Обыкновенно мистики на отречение от своей индивидуальности смотрят только как на conditio sine qua поп нового вида самосознания, которое возникает по уничтожении обычного сознания, как феникс из собственного пепла. Мы не будем пока останавливаться на характеристике этого нового самосознания; заметим только, что основной чертой его, как мы уже упоминали, является чувство непосредственного общения с Божеством, чувство слияния с первоосновой бытия. В этом чувстве исчезает различие между субъектом и объектом, и мистик ощущает “я” и “не я” в их нераздельной целостности и первоначальном единстве. Вот это-то чувство непосредственного тождества “я” и “не я”, субъекта и объекта, конечного человеческого духа и абсолютного начала и является тем завершительным моментом, в котором мистик находит, наконец, полное удовлетворение запросов своего духа. Здесь – предел и конец его исканиям и его мистического пути.

Мы рассмотрели основные этапы мистической жизни. Чтобы уразуметь тенденцию этой жизни и её движущий нерв, бросим ещё раз взгляд на пройденный нами путь.

Мы видели, что все мистики, без различия исповедуемой ими религии, без различия национальности, страны, времени, к которым они принадлежат, в своем пути последовательно проходят три основных фазиса: κάθαρσις, θεωρία, έκστασις. Мы видели, что κάθαρσις, в своем последнем основании есть не что иное, как отречение от внешнего мира (и от тела), θεωρία – отречение от внутреннего мира, т. е. от содержания сознания, έκστασις– отречение от своего “я”, от своей индивидуальности. Этот порядок есть общий закон мистической жизни. Его мы находим и в неоплатонизме, и в индусской йоге, и в ведическом самади, и в буддийской дьяне, и в христианском мистицизме. То, что прежде всего поражает исследователя при знакомстве с этим порядком мистической жизни, есть отрицательный характер той методы, при содействии которой мистик думает достигнуть своей конечной цели62. Невольно возникает вопрос: что же заставляет мистика не только порывать связь со всеми формами внешнеэмпирической жизни, но и отказываться от всех проявлений внутренней налично-сознательной жизни, не останавливаясь даже пред отречением от своей индивидуальности? Почему, далее, обращаясь для достижения своих целей к “методу абсолютного отрицания”, он при помощи именно его думает скорее всего осуществить свои цели?

Самый общий ответ на эти вопросы может быть такой: очевидно, отрекаться от всей этой естественно-эмпирической жизни заставляет мистика сознание того, что эта жизнь, взятая в совокупности всех разнообразных своих проявлений, есть зло, от которого, во что бы то ни стало, следует отрешиться. Но не трудно видеть, что понятие зла на языке мистика носит свой особый отпечаток. Определить характер мистического зла, значит подойти к пониманию основной тенденции мистической жизни. Попытаемся это сделать, а для этого напомним, что мистик включает в общую категорию “зла”.

Прежде всего, как мы видели, мистик спешит порвать все связи с внешним миром. Он отрекается не от “зла” в мире, а от мира как зла. По его понятию, материя – синоним нечистоты; тело – синоним темницы, в которую заключён дух. Однако на этой ступени мистик не окончательно ещё порывает связь с миром. Связь сохраняется в виде нравственной деятельности в мире. Мистик не отрицает значения добродетелей, и на этой ступени мистицизм включает в себя этический момент. Но, как мы видели, мистики ценят добродетель не саму по себе, не как самодовлеющее благо, а как средство подготовки к следующей ступени – созерцанию. Добродетель в жизни мистика играет служебную роль и этический момент занимает подчинённое место. Добродетель необходима как прекрасное противоядие против страстей, волнующих человека и препятствующих ему спокойно сосредоточить мысль на одном объекте, чтобы предаться созерцательной деятельности. Её назначение – содействовать достижению бесстрастия как необходимого условия спокойного созерцания. Раз добродетель выполнила своё назначение, она является излишней. Мало того, при дальнейшем развитии мистической жизни она может быть даже вредной. Она опасна уже потому, что всякая добродетель (по крайней мере, активная) есть дело и в этом смысле карма : она привязывает нас к миру, заставляет обращаться к материальным средствам, вращаться в условиях этого материально-чувственного бытия. Сама мысль о добродетели может развлекать ум, лишать его самособранности и низводить с цитадели созерцания долу. Не напрасно, как мы видели, подвижники, приступая к созерцанию, заботятся о том, чтобы их мысль была чиста, т. е. свободна от всего инородного, даже от помыслов о добродетелях. Наконец, задача мистика – вступить в непосредственное общение с Божеством; с этой точки зрения всякое посредство, хотя бы в виде морали, является как бы некоей препоной, отделяющей мистика от Божества, которое он склонен представлять, как мы видели, в виде бескачественного единства. И это тем более, что его основным этическим воззрением служит убеждение в естественной чистоте человеческой природы, которая поэтому требует не совершенствования, а только высвобождения от облегающих её покровов этого материально-чувственного существования. Вот почему уже на этой ступени мистик активным добродетелям предпочитает пассивные. Похвально деятельное служение ближнему, но ещё выше воздержание, нестяжательность, целомудрие, послушание, ещё выше – кротость, терпение и смирение. Вот почему уже теперь он нравственной деятельности предпочитает нравственное настроение, добрым делам – чистоту помыслов и сердца, πρ ŭ ςιζ – θεωρία. П о мере того, как мистик совершенствуется в своей жизни, повышается его требование к тому что является в его глазах злом, и понятие зла приобретает всё более отрицательный характер. Приступая к созерцанию, он стремится сосредоточить своё внимание на одной идее или одном объекте. Всё, что препятствует этой цели, является в глазах его синонимом зла. На этой ступени “злом” почитаются уже “множественность” мыслей, “разнообразие” содержания сознания. Чтобы освободиться от этого зла, мистик вступает в борьбу уже с помыслами, и не только худыми (худые он в значительной степени преодолел на предшествующей ступени, в борьбе со страстями, питающимися этими помыслами), но и с добрыми. Он не успокаивается в этой борьбе, пока не достигнет состояния “безвидности” и “безобразности” духа, полной простоты его63. Наконец, на высшей ступени экстаза он стремится отрешиться и от сознания своего “я” и обнаруживает тенденцию даже индивидуальность рассматривать, как sui generis зло. Таким образом, мистическое понятие зла чрезвычайно растяжимо. Оно обнимает собою и мир как материальное бытие, и этическую деятельность как карму, и мышление как выражение дискурсивной деятельности рассудка, и, наконец, индивидуальность человека как проявление обособленного и ограниченного существования человеческого духа.

Что же общего между этими явлениями, что заставляет мистика зачислять их в одну категорию мистического “зла”? Общее то, что все эти явления принадлежат к одному и тому же виду бытия, именно бытия феноменального, не имеющего самобытного и самодовлеющего существования.

С точки зрения мистика всё существующее резко распадается на два вида бытия. На одной стороне стоит бытие единое, неизменное, неподвижное, самобытное; это бытие субстанциальное; на другой – бытие множественное, текучее, изменчивое, – это бытие феноменальное. Только бытие субстанциальное есть в собственном смысле бытие – бытие подлинное, истинное, вечное; бытие же феноменальное – есть бытие призрачное неистинное, ложное. Только первое бытие, как бытие истинное, есть благо; второе – призрак, обман, зло. Но как феноменальное бытие не имеет самостоятельного существования, вне той субстанции, феноменом которой оно является, так и понятие зла у мистиков носит относительный характер. Зло есть только несовершенство бытия, обусловленное удалением его от первоосновы, выходом из первоначальной монады; в своём исходном пункте зло есть не что иное, как метафизическое отпадение бытия от своего первоисточника. Таким образом, нетрудно видеть, что понятие мистического зла совпадает с понятием зла метафизического. В этом именно смысле понимают зло мистики самых различных категорий. У неоплатоников учение о зле, как мы видели, стоит в связи с учением об эманации. Только Единое (‘Εν) есть истинное бытие и подлинное благо. Чем дальше виды бытия отстоят от Единого, тем они несовершеннее. На последней ступени эманации стоит материя, полное отсутствие подлинного бытия (μη όν). Как отсутствие этого бытия она есть отсутствие блага (απουσία αγαθου), а как отсутствие блага она есть первое зло (πρωτον κακόν)64. В этом же смысле рассуждают не только брахманские мистики и суфии, этическое учение которых покоится на пантеистическом основании их мировоззрения, но и многие христианские мистики. Укажем для примера на творения, приписываемые Дионисию Ареопагиту, которые положили начало спекулятивному направлению христианской мистики. В них мы найдём ясное указание на тождество понятий, с одной стороны, блага и бытия, а с другой – зла и небытия. И благо и зло носят здесь ярко выраженный метафизический характер 65.

Это понятие о зле лежит в основе воззрений мистика как на внешний мир, так и на самого себя; оно-то и определяет как задачу, так и характер его деятельности. И вся совокупность явлений внешнего мира, и вся совокупность проявлений внутреннего мира человека – суть феномен, т. е. бытие неистинное и неподлинное. Падение человека есть метафизическое отпадение его от Божества. Это отпадение находит себе видимое выражение в обособленности человеческого духа, в его самости, словом, в том, что мы называем индивидуальностью человека. Взятая в этой особности своей, в этом налично-эмпирическом содержании, человеческая индивидуальность должна быть отнесена также к миру явлений. В этом смысле она есть также феномен, т. е. ничто, ложь. Если человек есть что-либо, то лишь постольку, поскольку дух его носит в себе семя божественной жизни, поскольку своими корнями он уходит в божескую сущность, в субстанциальную основу. Избавиться от зла значит, прежде всего, осознать феноменальность материально-чувственного бытия во всех его видах, в частности, сознать призрачность своего особнаго существования, своей оторванной от Бога самости. Освободиться от зла значит, далее, уничтожить то расстояние, то отдаление (не пространственно-материальное, а метафизически-феноменальное), которое отделяет нас от первоосновы бытия, – отрешиться от ограниченности своей природы, чтобы через это метафизическое отречение от своей “феноменальной” индивидуальности возвратиться в бесконечность и полноту бытия субстанциального.

Итак, мистик, как видим, вращается не столько в плоскости зла религиозно-этического, сколько в области зла религиозно-метафизического. Его путь, по крайней мере, в последней стадии своего развития, т. е. там, где он является преимущественно мистичным, лежит не между моральным злом и идеалом нравственного совершенства, даже не между греховностью и праведностью, понимаемыми в обычно-религиозном смысле, а (употребляя терминологию Канта) между феноменом и ноуменом, или иначе сказать, между налично-эмпирическим бытием и умопостигаемой субстанциальной основой его. Его задача отрешиться от феноменальной стороны своего бытия, чтобы возвратиться в абсолютную первооснову всего, соединиться с Божеством. Такова основная тенденция мистической жизни, неиссякаемо питающая пафос мистического вдохновения66.

Таким образом, исходным пунктом мистицизма является взгляд на мир как на неистинное и неподлинное бытие. Однако не следует представлять дело так, чтобы этот взгляд мистика на мир был теоретическим обобщением каких-либо фактов или логическим выводом из каких-либо определённых философских положений; словом, тезисом, к которому мистик пришёл бы тем или иным рациональным путём: не следует забывать, что мистик – человек чувства, а не рассудочной деятельности, и что к дискурсивному мышлению он питает инстинктивное отвращение. Нет, здесь мы имеем дело не столько с мировоззрением человека, сколько с определённым и весьма интенсивным, если можно так выразиться, мироощущением, или интуитивным миропостижением. Это мироощущение может возникать и развиваться независимо от тех или других теоретических воззрений человека. В начале оно является неопределённым и в то же время интенсивным настроением, которое Boutroux характеризует немецким словом Sehnsucht. Это – безотчётное и вместе с тем чрезвычайно властное стремление к чему-то, пока неизвестному и непостижимому и в то же время насущному для человека. Под влиянием этого настроения все вещи начинают казаться человеку в другом свете. Предметы мира начинают терять своё обаяние: во всём человек видит тщету, преходящие и призрачные образы. По мере своего развития это настроение всё более принимает черты глубокой неудовлетворенности эмпирически-наличным содержанием жизни. На высшей ступени своего развития оно сменяется сознанием, что наличная действительность не только неудовлетворительна, но она по самому существу своему не может удовлетворить запросов человеческого духа, – словом, возникает сознание метафизической несостоятельности чувственного бытия, и мистик проникается глубоким и очень интенсивным чувством, которое Pacheu называет чувством ничтожества посюсторонней жизни (le sentiment du néant d’ici-bas)67. Параллельно с этим развитием чувства ничтожества мира идёт и положительная работа сознания. То неизвестное и неопределённое, что лежало в основе смутного и непонятного для человека настроения Sehnsucht, начинает приобретать всё более определённые черты. По противоположности с этим бытием, мистик начинает постигать, что только бытие неизменное, бесконечное, совершенное, или Божество, может утолить томление его духа и устранить то беспокойство, которое владело им при сознании призрачности вещей мира и непрочности привязанности к ним68. Так возникает в нём сознание противоположности и несовместимости бытия чувственного и бытия идеального, мира и Бога, которое ставит его на путь мистической жизни. Его сознанию, во всей резкости своего контраста, даны теперь, с одной стороны, – мир, бытие неистинное, неподлинное, тем не менее пленительное в своём призрачном обаянии, властно влекущее к себе человека соблазном чувственной жизни, готовое растворить дух человека в себе, поглотить и уничтожить его. На другой стороне – Бог, бытие самобытное, вечное, начало истинной жизни. Инстинкт духовного самосохранения заставляет человека отталкиваться от мира и всё более и более тяготеть к Божеству. По мере развития мистического опыта неудовлетворённость миром внешним переносится и на мир внутренний как отражение мира внешнего; появляется стремление отрешиться и от него. Вместе с тем, в мистике возникает сознание (которое и можно рассматривать как начало собственно мистического самосознания), что бесконечное – объект его глубочайшего инстинктивного стремления и духовной тоски – не вне его и не далеко от него, но оно – здесь, в нём самом, что оно не есть что-либо чуждое и инородное для него, а нечто родственное и имманентное ему, составляющее основу его бытия, что нужно только освободить дух от последних покровов феноменального бытия, чтобы он вошёл в эту основу, слился с ней. Высшая ступень мистической жизни – когда мистик путём “опустошения” сознания достигает состояния духовной простоты, сопровождается чувством реальности наступившего слияния с абсолютной основой; психический момент наивысшего упрощения духа воспринимается и переживается мистиком как метафизический акт отождествления с Божеством. Это чувство реальности возвращения в абсолютную первооснову бытия, наполняя мистика чувством неизреченного и глубочайшего удовлетворения, окончательно утверждает его в мысли, что путь, которым он шёл, – путь совлечения феноменального бытия, – есть именно тот истинный путь, которым он и должен был идти. Отныне задача мистика – всё более и более укрепляться на этом пути69.

С точки зрения отмеченной нами религиозно-метафизической тенденции для нас станут понятными как основные факты мистической жизни, так и главные черты мистического мировоззрения. Мы поймём не только то, почему путь мистической жизни носит отрицательный характер, но и то, почему мистик, начав с отречения от мира, не успокаивается до тех пор, пока не кончит полным, так сказать, метафизическим самоотречением. Мы поймём далее, почему жизнь мистика имеет не центробежное, а центростремительное направление, почему она направляется не изнутри вовне, а извне внутрь: первооснова вещей не вне бытия, а в нём под феноменальным покровом его. Нам станет ясен подлинный смысл таких действий мистика, как предпочтение созерцания деятельности, устремление взора внутрь, самоуглубление, самособранность, стремление погрузиться в экстаз, т. е. выйти из себя (έ’χ – στασις), из своей феноменальной оболочки. При свете указанной тенденции мистического опыта получают своё объяснение не только эти факты мистической жизни, но и основные черты мистического мировоззрения. Но прежде чем говорить об этом мировоззрении, скажем, в каком смысле мы употребляем этот термин.

Выше мы заметили, что мистицизм есть, собственно, не мировоззрение, а определённое мироощущение, которое может возникать и развиваться независимо от тех или других теоретических воззрений человека. Пока мистик довольствуется этим мироощущением, он может, как это часто и бывает, или не иметь никаких определённых религиозно-философских взглядов, или держаться известных воззрений, следуя традиции и нисколько не обеспокоиваясь тем, что эти традиционные догмы мало мирятся с основным настроением и тенденциями его внутренней жизни. В этом смысле мистицизм может мирно уживаться с самыми различными и даже прямо противоположными религиозно-философскими учениями. Но стоит только мистику задаться целью построить своё собственное мировоззрение, основанное на фактах его внутреннего опыта, как это мировоззрение непременно принимает известные специфические черты. При этом мы наблюдаем любопытное явление. Религиозно-философские спекуляции самых различных мистиков, отделённых друг от друга целыми эпохами и необъятными расстояниями, не имеющих между собою ничего общего ни по религии, ни по национальности, никогда ничего друг о друге не слыхавших, имеют между собою так много точек соприкосновения, что мы вправе говорить об особом мистическом мировоззрении. Это мировоззрение представляет вариацию на тему о том, как бескачественная монада, – абсолютная основа бытия, – по каким-то не совсем понятным побуждениям (чаще всего, вследствие полноты бытия) выходит (изливается, излучается) из себя, из своего первоначального единства и принимает несвойственный ей вид этого множественного, разнообразного, преходящего бытия; человек – одна из божественных эманаций; принадлежа по своей чувственной, налично-эмпирической стороне к этому видимому бытию, он в своей идеальной основе заключает в себе начало (“искру”, “семя”, “дыхание”, “Seelengrund”) божественной сущности; первоначально он был, как и всё бытие, в Боге, но, вследствие “отпадения”, “эманации”, стал тем, что он есть, т. е. причастником этого чувственно-материального бытия; его задача состоит в том, чтобы, опираясь на трансцендентное своё “я”, это божественное начало его природы, разрушить иллюзию самодовлеемости этого феноменального бытия и возвратиться в первоначальную, бескачественную монаду, а вместе с собой возвратить в неё все виды ограниченного бытия70. Эту задачу он и выполняет с успехом в экстазе, этом естественном завершении его мистического пути. Такова канва, на которой вышивают узоры своих религиозно-философских воззрений все, более или менее видные, идеологи мистицизма: неоплатоники, брахманские мистики, суфии, представители христианской мистики, например, неизвестный автор творений, связанных с именем Дионисия Ареопагита, Иоанн Скотт Эригена, Эккарт, Таулер, Рейсбрук и др.71 Мы не будем удивляться этой общности мистических воззрений, если примем во внимание тождество исходного пункта их, т. е. тождество тех фактов мистического опыта, над которыми они оперируют в своих умозрительных спекуляциях.

То, что прежде всего останавливает на себе внимание в мистическом мировоззрении, есть идеалистическая тенденция его.

Мистики – метафизики-идеалисты. На вершине своего мистического опыта они всё бытие, без различия его видов, переживают как единую абсолютную реальность. Мир есть только феномен этого абсолютного начала. Вне его он – ничто, небытие (μή όν, Maya). Его видимая множественность и дробность – иллюзия нашего чувственного восприятия. Для того, кто возвышается над этим восприятием, бытие открывается как неделимая, простая Монада72. В этом смысле мистики подают руку величайшим мыслителям человечества, начиная с Платона и кончая идеалистами новейшей европейской философии. И никогда, быть может, эти мыслители в своём искании Абсолютного не заходили так далеко, как мистики. От философов-идеалистов мистики отличаются только методом своих исканий. В то время как мыслители стремятся постигнуть природу вещей и их отношений, главным образом, рациональным путём, при помощи разума и при содействии законов рассудка73, мистики, исходя из убеждения недостаточности человеческого разума, обращаются к мистическому опыту как единственному источнику и достоверному критерию истины. Мистик стремится сущность вещей прежде всего пережить, опытно познать и через это опытное познание основы вещей уразуметь смысл всех феноменов её, т. е. смысл видимого бытия. Поскольку мистики в своих спекуляциях всецело опираются на опыт, постольку, в отличие от философов-рационалистов, они могут быть названы метафизиками-эмпириками, а поскольку идеальную основу вещей они не только опытно познают, но, по свидетельству их, непосредственно ощущают, или, как они выражаются, соединяя с этим выражением прямой и буквальный смысл, видят, они суть, – и мы вынуждены употребить ещё более необычное сочетание понятий, – метафизики-сенсуалисты74.

Рассматривая далее мистическое мировоззрение с точки зрения основного принципа его, мы должны будем определить его как систему абсолютного монизма. Таким образом, монистическая, или точнее пантеистическая тенденция есть вторая особенность мистического мировоззрения. Чтобы видеть, в чём выражается эта тенденция и в какой связи стоит она с отмеченной нами основной тенденцией мистического опыта, возвратимся к фактам внутренней жизни мистика.

Мы уже видели, что мистическое самоотречение не есть самоцель мистического подвига. Оно есть только необходимое условие возникновения нового вида самосознания. Семя не оживёт, если оно не умрёт, – и мистики стремятся применить этот принцип к духовной жизни человека во всём его метафизическом объёме. “Умерщвляя” своё эмпирическое “я”, они путём этого духовного самозаклания достигают нового сознания, высшей мистической жизни75. Основным фактом этого нового самосознания, или сверхсознания, является, как мы упоминали, чувство мистического богообщения. Мы не входим здесь ни в психологию этого факта, ни в оценку объективной достоверности его. Согласно со своей задачей, мы можем рассматривать факты мистической жизни в рамках, так сказать, имманентной критики их, т. е. с той точки зрения, с которой эти факты переживаются сознанием самих мистиков. И вот, обращаясь к свидетельству мистиков, мы должны отметить, что общение их с миром “не я”, слияние с абсолютной основой бытия переживается ими как самое реальное соприкосновение и что реальность этого соприкосновения воспринимается их сознанием с такой же, или даже с ещё большей, принудительной самоочевидностью, с какой наше обычное сознание воспринимает данность внешнего чувственного бытия. Об этом говорят все мистики и притом с удивительным единодушием76. В связи с отмеченным нами основным фактом мистической жизни стоит ряд других фактов мистического самосознания: 1) факт расширения умственного горизонта в области интеллектуальной, 2) факт неизреченного блаженства, сменяющегося чувством глубокого неземного покоя – в области сердца, и 3) факт беспредельной нравственной свободы – в области воли. Мистик чувствует себя теперь вдохновенным автодидактом, черпающим свои знания непосредственно из божественного источника77, просветлённым, познавшим истину (“буддой” – у буддистов)78, пророком, “просвещённым исходящим из пророческого источника светом“79. Став выше добра и зла, он свободен теперь не только от обязательств внешних заповедей, но и от велений внутреннего нравственного закона. По мысли Филона, закон излишен для того, кто сам стал воплощённым законом80. С той высоты, на которой стоит теперь мистик, он бесстрастно взирает на добрых и злых и на всех без различия изливает потоки бесконечной наполняющей его любви. Его милосердие простирается теперь не только на всех людей, но и на животных, словом, на весь мир (Франциск Ассизский, буддисты)81. Все эти “факты” ещё более укрепляют мистика в мысли и чувстве, что переживаемое им богообщение есть подлинная реальность. В этом акте богообщения исчезает противоположение “я” и “не я” и мистик живёт полнотой целостного бытия, вмещающей в себя жизнь всего мира. Но уже в самом чувстве полноты бытия он черпает уверенность в высшей реальности и своего собственного существования. Если доселе он говорил о себе, я – ничто, образ, преходящий феномен, то теперь он может сказать о себе: я – есмь, в высшем, субстанциальном смысле слова82. Таким образом, совлекая феноменальную оболочку духа, мистик высвобождает из-под неё своё вечное “я”, или, выражаясь словами Карла дю Преля, свой трансцендентный субъект83; отрекаясь от своей эмпирической индивидуальности, он путём этого самоотречения достигает высшего самоутверждения.

Итак, мистическое богообщение и чувство высшего самоутверждения в Боге – таковы основные факты мистического самосознания.

Но если мистик своё трансцендентное “я” обретает под феноменальным покровом своей личности, в метафизической глубине своего духа, если познание этого “я” для него равносильно ощущению в себе начала универсальной божественной жизни, то это возможно только в том случае, если Божество имманентно миру и если, в частности, оно составляет метафизическую основу человеческого духа. Только в этом случае отрешение мистика от феноменальной стороны своего “я” приведёт его к мистическому богосознанию и к высшему самоутверждению. Если же моё “я”, в своей идеальной стороне, не тожественно с абсолютной основой бытия, если оно не содержит в себе “искры”, или “семени” божественной жизни, если оно не есть, по крайней мере, “дыхание” Божества (“вдунул в лице его дыхание жизни”, Быт. 2:7 ), то отрицание в себе феномена даст в результате нуль, мистическое самоотречение будет метафизическим самоуничтожением. Если нет Бога во мне, Его нет нигде. Буддийской нирване в области психологии соответствует атеизм и акосмизм в области онтологии. Такова логика фактов мистической жизни. Она неизбежно ведёт мистика к отождествлению своего трансцендентного “я” с абсолютным “я” и это отождествление является той почвой, на которой может пышно расцветать пантеистическое мировоззрение мистика84. Насколько сильно тяготение мистиков к пантеизму, можно видеть из того, что в своём учении они нередко преодолевают трансцендентальный монизм и строгий теизм и, таким образом, идут наперекор официальной догме своих религий. Таков, например, пантеизм суфиев, таковы же пантеистические тенденции многих христианских мистиков – Иоанна Скотта Эригепы, Эккарта и др.

Наконец, в связи с той же отмеченной нами тенденцией мистического опыта стоят, как мы видели, этические воззрения мистиков. Человек в глубине своего духа носит Божественное начало. Рассматриваемая с этой стороны, в своей субстанциальной основе, его душа не нуждается ни в очищении, ни в каком-либо совершенствовании. Несовершенство человека лежит в выходе человека из этой субстанциальной основы, в удалении от Божества, в связи с этим миром явлений. Эта связь вынуждает человека жить неистинной, налично-эмпирической жизнью. Задача человека состоит в том, чтобы порвать все связи с этим феноменальным бытием, высвободить своё подлинное “я” из-под покрова этой душевно-чувственной жизни. Уничтожить эти связи, преодолеть в себе всякую склонность к чувственному, отрешиться от суетно-душевной жизни “психика”, “освободить, – как говорит суфий Аль-Газали, – сердце от всего, что не Бог” 85 значит возвратиться к первоначальной чистоте духа, восстановить первобытную праведность, ощутить в себе начало Божественной жизни. Отсюда – отрицательный характер нравственной жизни мистика; главная добродетель полагается в “очищении”, которое, начинаясь с κάθαρσις, а в тесном смысле слова, последовательно приводит мистика к созерцанию как своеобразному виду духовного очищения и к экстазу как форме мистического единения с Божеством.

Источник

Мистика

Полезное

Смотреть что такое «Мистика» в других словарях:

МИСТИКА — (от греч. mystika таинственные обряды, таинство): 1) в широком, обобщенном смысле загадочное и непонятное, «выходящее за рамки индивидуальной способности и понимания» (Ф.В.Й. Шеллинг); 2) в духовном смысле ощущение и понимание мира как таинства,… … Философская энциклопедия

МИСТИКА — (греч. mystika; этим. см. пред. слово). Наука искавшая сокровенный смысл в священном писании и обрядах веры; учете о таинственном, загадочном, сверхъестественном; особенное расположение души к впечатлениям таинственного; учение, признающее… … Словарь иностранных слов русского языка

мистика — и, ж. mystique f., Mystik. 1. Тайный смысл (?). Сл. 18. Благодарю тебя, мой добрый друг, за песенку, которую ты спел русскому Полкану; в ней полюбилась мне твоя мистика. Поэты 18 в. 2 246. Профаны! вы не разумели нашей Мистики; вы не знали, что… … Исторический словарь галлицизмов русского языка

МИСТИКА — (греч. mistikos таинственный) сакральная религиозная практика, направленная на достижение непосредственного сверхчувственного общения и единения с Богом в экстатически переживаемом акте откровения, а также система теологических доктрин, ставящих… … Новейший философский словарь

МИСТИКА — МИСТИКА, мистики, мн. нет, жен. (от греч. mystikos таинственный). 1. Религиозная вера в непосредственное общение человека с т.н. потусторонним миром (книжн.). Средневековая мистика. Мистика гностиков. Мистика хлыстовства. 2. перен. Нечто… … Толковый словарь Ушакова

мистика — визионерство, сверхъестественность, мистицизм Словарь русских синонимов. мистика сущ., кол во синонимов: 3 • визионерство (4) • … Словарь синонимов

Мистика — Мистика ♦ Mystique Этимология слова отсылает нас к мистериям. Однако мистики, какую бы религию они ни исповедовали, утверждают, что им открыто нечто вполне очевидное. Поэтому поверим им, а не истории слова или суеверию. Итак, мистик это тот … Философский словарь Спонвиля

МИСТИКА — (от греческого mystikos таинственный), религиозная практика, имеющая целью переживание в экстазе непосредственного единения с Богом, а также совокупность теологических и философских доктрин, оправдывающих и осмысляющих эту практику … Современная энциклопедия

МИСТИКА — (от греч. mystikos таинственный) религиозная практика, имеющая целью переживание в экстазе непосредственного единения с Богом, а также совокупность теологических и философских доктрин, оправдывающих и осмысляющих эту практику (см. Мистицизм) … Большой Энциклопедический словарь

МИСТИКА — МИСТИКА, и, жен. 1. Вера в божественное, в таинственный, сверхъестественный мир и в возможность непосредственного общения с ним. Средневековая м. 2. Нечто загадочное, необъяснимое (разг.). Все события последних дней какая то м. | прил.… … Толковый словарь Ожегова

МИСТИКА — жен. ученье о таинственном, загадочном, сверхъестественном, о сокрытом, иносказательном смысле и значении ученья и обрядов веры. Мистический, чный, сокровенный, скрытый, таинственный, темно иносказательный. Мистицизм муж. ученье, убеждение,… … Толковый словарь Даля

Источник

Мистика

Полезное

Смотреть что такое «Мистика» в других словарях:

Источник

Мистические практики

У мистических практик может совершенно не быть ничего общего с духовностью. То же самое можно сказать и о связи духовных техник с мистицизмом. Здесь главное – цели, которые преследуются при их выполнении. К примеру, человек медитирует, чтобы духовно трансформировать свое сознание, изменить свое будущее к лучшему. Момент мистицизма остается при этом в учении религиозного характера, переходя в определенный ритуал, таинство.

На самом деле много оккультных и магических течений не считаются духовными. Их целью всегда были разные виды власти, властвования над кем-то, собой, окружающим миром. В этих учениях значимо именно таинство секретного знания, приносящее власть своему обладателю. Здесь мистицизм представляет собой целый набор тайных заклинаний, ритуалов, секретных мантр. Людьми, которые прикасаются к подобным знаниям, подпитывает и управляет суеверие в это таинство, свое могущество и необыкновенность. На самом деле это форма ложного мистицизма, которая способна вводить в заблуждения. И это может быть губительно для самих адептов, которые слепо уверовали в свое невиданное могущество.

Мистика в нашей жизни

Наша жизнь мистическими явлениями, можно сказать, переполнена. Однако не все их замечают и придают значение.

К примеру, определенной магией и тайнами обладают ужасы. С ними всегда связывали что-либо сверхъестественное. В нашем случае ужас представляет собой литературную страшилку о необычном существе или таинственном явлении.

Кроме этого есть наука нумерология, тайны которой далеко не всем известны. Однако точки зрения людей на некоторые вещи окружающего мира под ее влиянием стали другими, более рациональными, упорядоченными. Нумерология объясняет зависимость характера от имен и дат рождения, полученного урожая от дня посева разных культур на полях и т.д.

Интуиция многим из нас подсказывает, где и когда оказаться для получения своеобразного подарка от Вселенной. Главное уметь ее слушать и слышать. На сегодня мистицизмом является цель единения с Богом, единения с Абсолютом. Так ограниченно определяют мистицизм в качестве широкого круга традиций и техник религиозного характера. В жизни обычного человека мистичный момент связан с суевериями и Высшими силами.

Что такое мистика?

Интересно, что к мистике, такому тайному понятию, всегда был бешеный интерес со стороны могущественных и влиятельных представителей общества. Она является объединением сверхъестественных явлений и духовного опыта, направленных на взаимодействия с загробным миром и Высшими Силами для получения Знаний. Когда речь идет о религиозном мистицизме, то предполагается работа, имеющая целью переживание единения с Абсолютом. Но есть и нерелигиозное направление – оккультизм, гадания, верование в родовые связи и энергетические поля, могущество Вселенной и т.д. Одни склонны находить решения своих проблем мистичным путем, другие прибегают к помощи какого-либо «земного» средства, не отвергая существования реально мистических явлений. Таким образом, люди могут быть активными и пассивными приверженцами мистицизма. Активные приверженцы доверяют экстрасенсам, магам (Проводникам Прямых Знаний).

Распространены в этом направлении различные тренинги, которые развивают личность, помогают решать ее проблемы. Многим это реально помогает. Главное быть осторожными, следовать правилам и инструкциям, чтобы не нанести самому себе вред. С точки зрения науки такой способ решения проблем является не эффективным.

Мистические техники

Поистине, практиковать мистическую технику, методику невозможно без духовной работы. Это требует наличия определенных качеств, которые развиваются путем специальных упражнений, предписанных на духовном уровне. Так практикующие развиваются поэтапно. Все происходит не по своему желанию. Хотя многие считают иначе. Начать практиковать ритуалы и обряды, когда вздумалось, является шагом по ложному Пути. Возможности всегда появляются в определенном месте и в конкретное время. Это называли даром, потенциалом человека. Эта способность может реализовываться с помощью соответствующих действий, усилий. Другими словами, возможностью является своеобразная оплата за труд, усилия. У нее существует свой срок годности. Ее нужно видеть и сразу реализовывать. Иначе она исчезнет.

Эта работа своего рода испытание на принятие и готовность новому на жизненном пути конкретной личности, которая должна была стать на более высокую, чем у других людей, ступень развития сознания.

Здесь идет речь об энергиях высшего уровня. Это невидимый для нас мир, энергия других измерений Бытия. Рекомендуют начинать практиковать ритуалы, обряды под руководством Мастера. С таким человеком, который обладает определенными знаниями, начинающий будет в безопасности и сможет научиться многому у своего духовно богатого и опытного наставника. Особенно это актуально для групповой работы.

На каждом этапе идет отбор «сильнейших». Многие считают его несправедливостью, однако этим путем не готовы идти «слабые». Каждый из искателей имеет пределы собственных возможностей. Однако существует понятие сверх усилия. Но это выбор каждого.

Что такое мистицизм?

Что представляет собой мистицизм, что такого полезного может узнать и почерпнуть для себя человек? Это получение религиозных навыков, опыта в период пребывания сознания в альтернативных состояниях совместно с определенными идеологическими, этическими убеждениями и ритуальными, мифическими, магическими действиями. Корнями слово «мистицизм» уходит в древнегреческие времена и относится к библейским, каноническим, духовным и созерцательным понятиям христианства раннего и среднего периода.

Если говорить о сути мистицизма, то это выход за грани восприятия реальности и установка взаимосвязи с другими мирами и уровнями Бытия. Истина в служении, а ложный путь в подчинении. Практикуя мистицизм, человек поднимается духом, выходит на принципиально новые уровни познания. По словам Р. Роллана религия больше значит для будущего, нежели для настоящего. Душа каждого из нас считается потенциально божественной. При этом она становится свободной, а также преследуется цель проявления божественного начала, которое заложено для управления внутри каждого из нас природой. Эта свобода достигается четырьмя способами: труд, поклонение, психологический контроль, философия. И это главное. Все остальное является второстепенным. Конечно, разными религиями установлены и проповедуются свои идеалы, ритуалы, правила и т.д., однако практически в каждой из них не обходится без элементов мистицизма и сверхъестественных сил. В то же время веру в существование сверхъестественных сил называют религией – идеологией, которая призвана объединить массы, подчинить их для проживания по определенным законам и принципам. Это позволяет достичь эффективного управления.

20 столетие породило многих мудрых личностей, умеющих пророчить будущее человечества. У них были свои взгляды на окружающий мир, которыми они щедро делились с другими. Мудрецы по-своему понимали и объясняли устройство Вселенной, цели существования человечества. Большое количество мудрецов и духовных учителей были воспитаны в каких-либо религиозных либо теологических и философских традициях. Примерами могут стать Рамакришна, Вивекананда, а также Йогананда, т.д.

С точки зрения, к примеру, Йогананды, в основе религии стоит интуитивный опыт. То есть речь идет о способности души познать Бога. А значит, истинный хранитель религии – Святой, Мастер, который умеет общаться с Богом. Изучения теории и получения степеней докторов богословия недостаточно. Душа должна знать истину.

Чрезмерная благосклонность к Богу, как не странно, отдаляет от него. Люди, заходя в церковь, стоят там унылыми и печальными, просто исполняют торжественно долг. Те, кто находят Бога, избавляются от печали, зла. А само зло является отсутствием истинных радостных чувств.

Мистически-эзотерический аспект

Эзотерика предъявляет права на обладание тайными знаниями о человеке. И этими знаниями владеют только избранные, посвященные. Мистичность и эзотеризм часто путают. Однако эзотерика с точки зрения практических психологов воспринимается, как определенные знания о человечестве, а мистицизм в качестве духовного учения Мироздании.

Практикуя мистицизм, многим на самом деле удается достичь желаемого, решить свои проблемы. Однако важно помнить о безопасности. Больше интересной информации можно узнать у специалистов Центра развития личности «Арканум».

Источник

Мистика – очевидность веры

Чем отличается мистика от религии? Мистика представляет собой опыт вечности, ощущения высшей реальности, чувство того, что есть таинственное Существо, Которое стоит над текучим потоком времени, за пределами материального мира и, в тоже время, проникает в эту материальность и высветляет ее. Мистика является, переживанием таинственной встречи с Тем, Кто неуловим человеческой мыслью, недоступен для телесных чувств, невыразим словом, с Тем, Кто одновременно вблизи нас и бесконечно далек, Кто является в момент встречи высшей очевидностью и, в тоже время, всегда остается непостижимым, Кто ищет нас, но желает, чтобы мы искали Его, Кто является высшим счастьем для человека, но для обладания Им надо отречься от себя и покорить свой дух Ему. Если у мистика спросить, об имени Бога, то он скажет: первое имя – Сущий, а второе – Непостижимый.

Религия неразрывна от мистики; она обращается ко всей человеческой личности, открывая путь и средства к вечному богообщению. Основа религии – Откровение, которое воспринимается через веру. Религия дает знания, подтверждаемые мистическим опытом. Вера открывает Бога как Личность и определяет условия, при которых конечное может соединиться с бесконечным через озарения божественным светом.

Откровение обращено к трем силам души: к разуму – догматика, воле – заповеди и правила Церкви, чувствам – богослужение и молитва. Мистика является ядром или как бы сердцем религии. Без мистики религия распадается: догматика становится философией, нравственность (заповеди) – нормами общественной морали, а богослужение – эстетикой; вне мистики Церковь представляет собой социально-исторический институт.

Без религии (здесь мы имеем в виду Православие) мистика остается субъективным, аморфным состоянием; а так как духовный мир содержит в ceбe духовное зло, концентрированное в падших ангельских существах, то мистика вне религии, или соединенная с ложными религиями, приводит человека к демонизму. Поэтому для нас так важна принадлежность к Православной Церкви – этого высшего критерия духовной истины. Поэтому теософия и экуменизм представляются нам как добровольное разоружение перед силами космического зла и демонической лжи.

Православная мистика основана на чувстве тайны и благоговения перед Создателем мира, а в некотором смысле, – перед Его творениями, в которых мистик видит тень Божества. Мистика неразрывно связана с аскетизмом. Первородный грех, поразивший все человечество, проявляет себя в демонических импульсах и страстях.

Человек – это сочетание добра и зла, возвышенного и низменного, ангельского и демонического. Он в постоянном состоянии внутренней борьбы с самим собой. Он перекресток действующих на его душу темных и светлых сил. Его воля похожа на маятник, который колеблется между двумя полюсами – добра и греха. Его сердце – драгоценный камень, который он может подарить Богу или отдать сатане. Поэтому для мистика необходим аскетизм и послушание Церкви. Без аскетизма, который укрощает страсти человеческого естества, и без послушания Церкви, как источника освящения, он остается без помощи благодати – этой единственной силы, которая способна обуздать демонические импульсы в душе человека.

Католицизм исказил понятие о первородном грехе, и этим усыпляет человека. Он свел к минимуму аскетизм, оставив его достоянием только очень немногих монашеских орденов. Протестантизм, обычно смотрит на аскетизм как на патологию. Католицизм разрушил стены аскетики, а протестантизм унес оттуда последние камни для строительства мирских жилищ. Он заменил аскетизм другими понятиями: умеренности, бережливости и порядка. В католицизме и протестантизме мистика уничтожена или деформирована. В одних случаях ее заменяет морализм, в других – она приобретает оккультный характер. В наше время становятся популярными различные оккультные течения и школы.

Человек, потерявший или деформировавший свое мистическое чувство, сводит религию к морали, и поэтому никак не может понять, какая разница между Православием, католицизмом и протестантизмом. Они мыслятся ему, как исторические традиции, и он возмущается, почему христианские конфессии, а затем все религии, не соединятся друг с другом на основе общих нравственных принципов. Веру в Православие, как единственную возможность истинного, благодатного богообщения, он считает дефицитом любви к людям, конфессиональной гордыней, обскурантизмом, а в некотором случае, злоумышлением против человечества. Если ювелир не может видеть различия между драгоценными металлами или камнями, и утверждал бы, что они одинаковы, то его назвали бы профаном. Высшее знание ювелира проявляется в умении различать свойства материалов и определять их ценность.

Если человеку все предметы кажутся окрашенными в один цвет, то это говорит не о широте взгляда, не о зоркости глаз, а о болезни зрения. Если человек заявил бы, что между философскими системами нет разницы, а что все они совпадают в главном, то его назвали бы невеждой, незнакомым с различными философскими постулатами. А здесь мы утверждаем одно, что без мистики нельзя понять и оценить православную веру, что человек, лишенный мистики будет не православным, каким он считает себя, а теософом или рационалистом православного обряда.

Невозможно без мистики и аскетизма почувствовать реальность православных догматов, а без исповедания догматов и участия в церковных таинствах стяжать богатство мистиков – Фаворский свет. Лжемистик видит перед собой отблески адского пламени, которые манят и ведут его душу в непроницаемую тьму. Поэтому для нас Бог – Жизнь жизни и Свет света, Православие – таинственный Синай, где Божество является человеку, вера – высшая истина, а мистика – очевидность веры.

О православной и ложной мистике

Что такое православная мистика, каковы ее свойства? Можно ли назвать мистику особым духовным даром или «религиозной гениальностью»?

Слово “мистика” имеет широкий спектр; это познание духовного мира в непосредственном общении с ним через духовные интуиции; это вхождение в иную сферу бытия; это путь от соприкосновения с высшей Реалией к единству с Ней. Начало мистики – смирение и чувство величия тайны, перед которой в безмолвии предстоит душа. Но безмолвие мистика это не бессловесность, – а состояние души, когда исчезают противоречия и рвутся психические комплексы. Это выход из рабства в свободу, из смерти – в жизнь, из темницы – на свет. Мистичной может быть молитва и, я бы сказал, что всякая внимательная молитва, с которой соединено сердце, уже мистична. Православный мистик – тот, кто любит Христа больше всего на свете и стремится к постоянному богообщению, как сказано в Псалтири: “Ищу лица Твоего, Господи”.

Мистика – свидетельство о будущей жизни и славе святых. Духовный мир не имеет аналогов с материальным миром. Поэтому, когда мистик хочет описать свое состояние, то он не находит адекватных выражений; чтобы он не сказал – сердце шепчет: это, не то. Человеческое слово представляется ему чем-то грубым, жестким, окаменевшим. Он пробует передать свою мысль через символы и ассоциативные образы, – это единственно, что возможно; но это далеко от действительности, как солнечный свет в небе, от изображенного красками на полотне. Лучшее выражение мистической встречи с Христом, по нашему мнению, содержат гимны Симеона Нового Богослова, которого можно также назвать “новым боговидцем”. Тот свет божественной феофании, которыми были озарены апостолы на Фаворе, который сиял на лице Моисея, сходившего с Синая, – отблеском отразился в книге божественных гимнов преподобного Симеона. Но, если можно так сказать, это была тень света. Другие мистики боялись поведать свое состояние слову, как мы боимся доверить тайну лжецу. Мы родились в тюрьме, даже не подозревая, что за ее стенами есть другой мир. Мы заняты только тем, что хотим благоустроить свою темницу. Мистик тот, кто увидел свет, проникший в подземелье – этот луч, идущий от Бога к сердцу человека; и он тоскует об этом свете, он живет надеждой, что увидит его вновь.

То, что я сказал далеко от переживания мистики. Если бы я больше понимал, что такое мистика, то наверно молчал бы о ней. Но так как мистика подверглась искажениям и гонениям, то мне приходится говорить своим немощным языком.

Православная мистика – это Фиваида и Нитрийская пустыня, это творения Макария Великого и Григория Синаита, напоенные благоуханием благодати; это подземные келии Печерского монастыря, стены которых источают духовное миро; это Лавра преподобного Саввы, похожее на жерло вулкана; это горы Гареджи, озаренные багряным отблеском заката; это безмолвие Афона; это «Святая святых» Иерусалимского храма, где Пресвятая Дева наедине молилась Богу. Мистика – это биение сердца того, кто творит Иисусову молитву.

В душе человека заложено стремление к прекрасному, – это как бы воспоминание о потерянном Эдеме, когда мир был юн и наши праотцы безгрешны, когда небо и земля не были разлучены друг с другом. Человек ищет красоту вокруг себя – в стране смерти и тления, но видит только исчезающие тени в этом мире рождений и смерти; в мире перемен, где все, к чему прикасается своим перстом время, превращается в прах. Мистик тот, кто очами сердца видит метафизическую, невидимую красоту духовного мира.

Существует выражение: “Мистика творчества”, чем она отличается от религиозной мистики?

В православной мистике нет чувственных восторгов, она отстоит далеко от того эмоционального состояния, которое обычно называют вдохновением. “Творческая мистика” – это особый накал эмоций, когда человек ощущает себя медиумом каких-то неведомых для него самого сил. В этом состоянии его переживания становятся особо тонкими и пластичными; он, как бы получает способность перевоплощаться в других людей, жить их душевным миром, смотреть их глазами, чувствовать их сердцем. В античное время слова “поэт” и “пророк” были почти синонимами. Если можно сказать, то “мистика творчества” это суррогат мистики, это искание космической красоты, это упоение космосом. Поэтому в творениях великих поэтов явно присутствует пантеистическое восприятие мира. Часто этот восторг сменяется разочарованием, и «одержимость духом космоса», – я употребляю эти слова условно, – сменяются одержимостью духом смерти. Мистика творчества – это мистика эмоций, где подъему должен следовать спад. Она бессильна проникнуть в область духа и в самых высоких своих порывах оказывается только тоской по идеалу.

Я слышал слова одного ученого, что существует «мистика науки». Что это такое?

Как я помню, эти слова принадлежат Эйнштейну. Надо сказать, что у него особый язык тонкой, я бы сказал врожденной иронии, которым он как бы играет со своим собеседником. Нередко, утверждая, он на самом деле осмеивает то, что утверждает; а, отрицая, – скрывает то, во что верит. Однако попробуем ответить.

Мистика ученого это восприятие мира как тайны, которая никогда до конца не будет раскрыта, как море, которое невозможно исчерпать. Для “мистиков науки” каждый лабораторный опыт это недопетая песня, а каждая гипотеза – это сорванный цветок, который в его руке начинает увядать. Мистическое чувство ученого это чувство закономерности и гармонии вселенной, а исследование этого мира может вызвать особый экстаз, назовем его рассудочным экстазом. Вера Эйнштейна это вера в рациональность мира, который познаваем, но не может быть познан до конца. Это «высший разум» Спинозы; это Бог, который не живит, а мертвит, – холодный, как северное сияние. Мистику Эйнштейна я назвал бы мистикой нигилизма.

Наука имеет дело с материей, поэзия – с чувствами и страстями, религия – с метафизическим миром.

Православная мистика это соприкосновение с тайной духовного мира, который открывается как сверхреальность, и человек видит насколько глубоко его собственное сердце. Мистика это особое чувство любви к Богу, захватывающее человека, любви, в которой исчезает, как бы расплавляется мир, и остаются двое – Бог и он. В мистическом переживании человеческое сердце превращается в одно сплошное око, обращенное к Богу, которое непосредственно воспринимает метафизический мир и себя, как частицу этого мира. Мистическое чувство не имеет аналогов с другими психическими свойствами и способностями, оно лежит глубже них

Вы говорили, что мистика это созерцание божественной красоты. Что можно сказать об этом?

Об этом нельзя сказать, – это нужно пережить. Апостол Петр сказал на Фаворе: “Хорошо нам здесь быть”. Божественная красота открывается человеку как нечто совершенно новое и невыразимое, как духовный свет, который преображает самого человека, и тогда душа хочет только одного: всегда пребывать с Христом, образно говоря, укрыться в Его светоносной тени. Любовь нетерпелива, и поэтому мистик ищет не абстрактных, даже богословских знаний о Боге, а встречи с Самим Богом через благодать, и тоскует о разлуке, когда мистический мрак, в который во время богообщения погружается, как бы тонет земной материальный мир, рассеивается, и он снова входит в низшую визуальную реальность. Но он уходит не пустым, а уносит собой как сокровенное богатство, отблеск невидимого света, которое таит в своей душе от всех.

Можно ли назвать мистику “очевидностью религии”?

Что происходит с религией, когда мистика заменяется рационализмом?

Религия искажается и разрушается, когда рассудок становится не слугой веры, а ее путеводителем и наставником, не послушником Откровения, а его судьей. Так деградирует и рушится страна, когда взбунтовавшиеся рабы становятся узурпаторами царской власти. Религия без мистики превращается в сумму понятий и представлений, оторванных от жизни сердца, и засыхает как растение, лишенное корней. Рационалистичекая религия – это «кладбищенская» религия.

Какая связь между догматикой и мистикой?

Обычно под православием человека мы подразумеваем его непререкаемую веру в истинность догматов, исполнение заповедей и включенность в ритмы церковной жизни. А мистика дает созерцание истины, как встречу с живой Истиной в сердце. Великие святые: Николай Чудотворец, Григорий Богослов, Иоанн Кронштадтский и другие, имеющие глубокую мистическую одаренность, были особенно чутки к догматической чистоте. Крупинки песка, попавшие в глаз, причиняют острую боль, но их не ощущает затвердевшая кожа подошвы. Во время арианских смут составлялись унианальные символы, в которых преграда между Православием и ересью становилась тонкой и как бы прозрачной, трудно различимой одним рассудком, опиравшимся на зыбкую, еще не отвердевшую терминологию. И здесь на помощь православию рассудка приходило православие сердца.

Отступление от догматической истины, хотя на волосок, святые чувствовали своей мистической интуицией как потерю благодати Духа Святого, как затмение духовного солнца – Христа в душе. Ложный догмат, образно говоря, – пробоина в корабле, через который устремляется поток воды, грозящий потопить мореплавателей в могиле моря. Граница между Православием и ересью проходит не только через область догматики, но также через область мистики.

Кто из современных богословов выступает против мистики?

У профессора МДА Осипова в книге “Путь разума в поисках истины” есть глава “Мистицизм”. Прибавив к своему собственному разуму разум еще двух западных религиоведов, – католика Ганса Кюнга и протестанта Ф.Гейлера, – он пришел к выводу, что мистика проявляет себя “…в христианстве как болезнь, ненормальность, искажение веры и основ жизни. Истоки мистицизма всюду одни и те же – это гордость человека, его страстное стремление проникнуть в тайны духовного бытия и получить власть над ними – сладострастие, искание высших наслаждений, экстаза” (“Путь разума в поисках истины”, с.280 ).

Здесь профессор путает православную мистику, основанную на аскетизме, с ложной мистикой – “духовной прелестью” и даже магизмом. Достаточно прочитать творения преподобного Григория Синаита, чтобы убедиться, что такие определения истины являются инсинуациями или непониманием. Профессор-рационалист не мог уловить разницы между христианской мистикой и пантеистической, между преподобным Макарием Великим и Мейстером Экхартом, между святителем Игнатием Брянчаниновым и Беме и, спутав феофанию с демоноявлением, извратил и опошлил само слово “мистика”. Похоже, что г‑н Осипов хочет вообще изъять слово “мистика” из православного лексикона как нецензурное слово.

Имеются ли в настоящее время серьезные исследования о православной мистике?

Серьезные имеются, но серьезность не всегда ручается за истину, – я имею в виду исследования исихазма Мейендорфа, Керна и других. Там много фактического материала и тонких наблюдений, но они, по моему мнению, имеют скорее психологический, чем пневматический характер. Их книги похожи на картины живописца, который не видел своими глазами Кавказ, а руководствовался сведениями, почерпнутыми из географических справочников и пособий. Может ли он почувствовать и изобразить красоту Кавказских гор? Мне кажется, что упомянутые исследователи исихазма – нервные, издерганные жизнью люди, которые “беспокойно” пишут о бесстрастии. Несколько особняком стоит Владимир Лосский. Он является эрудированным и добросовестным исследователем; в нем чувствуется, если не духовный покой, то душевное спокойствие. Но, все – таки, он не смог победить в себе интеллектуализма, тяготеющего к абстрактным выводам. Его заслуга в том, что в своей работе “Мистическое богословие” он провел четкую границу между православной и пантеистической мистикой. Но, описывая мистический опыт неоплатоников, Лосский, по нашему мнению, не вполне понял его; он считал, что в этом опыте упрощения душа созерцает саму себя и восхищается своей сотворенной красотой. Движение души извне – к себе, и от себя – к Богу, изображенное святым Дионисием Ареопагитом, Лосский считал у неоплатоников только неоконченным, и как бы прерванным на первом этапе. Но он упускает из виду, что интеллектуально нельзя абстрагировать душу от поразившего ее греха и даже увидеть свою душу без света благодати. Он игнорирует ту опасность, что душа, в попытках выйти через экстаз упрощения из своей ограниченности, «скорлупы» чувственности и рассудочности, не зная Личного Бога, встречает на своем пути космических духов, с их люциферианским светом и созерцает не себя, а этот свет, от которого она приходит в состояние изумления.

Значит, о мистике может писать только мистик?

Вы угадали мою мысль. Я посоветовал бы вначале прочитать творения преподобного Макария Великого, а затем Добротолюбие, которое является антологией византийской мистики. Прибавлю, что для того, чтобы понять творения мистиков, надо самому иметь, хоть небольшой, но правильный мистический опыт, который приобретается через борьбу с грехами, очищение сердца от страстей, включением в литургическую жизнь Церкви и послушанием к духовному наставнику, который имеет познание в делании Иисусовой молитвы. Надо быть в русле мистического предания, назовем его условно традицией, а здесь большое значение имеет преемственность. Надо стараться быть на одной духовной волне с православными мистиками, хотя бы это волна, проходя через внутренние препятствия, как через огромные расстояния, звучала в нашем сердце едва слышным шепотом.

Существует ли связь между экуменизмом и мистикой?

Я отвечу, несколько изменив вопрос: существует ли связь между экуменизмом и антимистикой – ложной мистикой и мистикофобией?

По моему мнению, одной из причин существования экуменизма и атмосферой, необходимой для его развития, является притупление и потеря у современных христиан, – я имею в виду православную сторону, – мистического чувства, способности не только богословски, но непосредственно воспринять Бога как Абсолютную Личность, как Живую Сверхреальность. Без внутреннего свидетельства истины – без правильного мистического опыта, религиозный гносис может распасться на фиксацию душевной эмпирии (религиозный экзистенциализм) и на построение абстрактных вероисповедальных формул, на пиетизм и рационализм. При таком состоянии христиан, экуменизм, не встречая внутренних преград в секуляризированном сознании, может показаться плоскому менталитету человека расширением самосознания и открытием новых богословских горизонтов. Борьба против православной мистики неизбежно ведет к религиозному индифферентизму – одному из основ экуменизма. В последние века этот натиск усилился, но уже в обреченной Византии, незадолго до ее падения, мистикам-исихастам, в лице святого Григория Паламы и его учеников, приходилось защищаться от нападок и клеветы рационалистов и фомистов.

Как я понял, мистическое чувство, корректируемое опытом Церкви, давало возможность православным непосредственно ощутить сладость божественного учения и гнилую примесь ереси. Не будет ли дерзновенно назвать Святых Отцов не только философами в богословии, но и “дегустаторами” догматов?

Метафорические сравнения вряд ли подлежат строгому анализу. Вера логически не доказуема, поэтому агностики-атеисты, лишенные религиозного чувства, презрительно называют ее “слепой верой”. Мистика дает человеческому сердцу свидетельство достоверности. Свою книгу г‑н Осипов назвал “Путь разума в поисках истины”. Но разум может только анализировать, описывать и систематизировать предоставленный ему материал, особенно знания, касающиеся метафизического мира. В отрыве от сердца он теряет ориентиры и его путь превращается в бездорожье. Если нет православия сердца, созидаемого правильным мистическим опытом и включенностью в церковную жизнь, то православие одного рассудка становится ненадежным – его можно поколебать или сбить с пути пучком выдернутых цитат. Не ослепив сердце нельзя ослепить разум. Слепота сердца – это поле для сорняка реформаторства и модернизма.

Укажите на признаки демонической мистики, чтобы не принять духа тьмы за ангела света.

Лжемистика похожа на азарт игры с неизвестным, который прячет свое лицо под маской. Там нет благоговения, а накал чувств, как предвосхищение чего-то неожиданного, которое вольет новые силы в существо человека. В лжемистике нет любви к Богу, хотя порой проявляется какое-то, похожее на страсть влечение, к неведомому духу, как бы к энергетической субстанции космоса. Человек погружен в мир своих чувств и переживаний. Это какой-то накал темного вдохновения. В лжемистике встреча, назовем ее условно с космическим духом, похожа на борьбу. Здесь или душа растворяется в неком призраке, воспринимаемом как универсум, или вбирает его в себя, становится как бы одержимым им. Человек бросается в неведомое ему тайноведение, закрыв глаза ума и сердца. Он останавливается в преддверии или предвкушении не столько тайны, сколько скрытых, как бы засекреченных для него наслаждений в царство “крылатых змей”, с их пронизывающими тело и подавляющими душу энергиями, похожими на заряд электричества и фосфорический свет, образно говоря, на мертвый свет потухших звезд. Здесь прыжок в бездну, как полет, где вертикальное измерение перевернулось, и то, что казалось находившемся на верху, очутилось внизу, а бездна заняла место неба. Здесь нет общения, а поглощение: либо человек ощущает себя божеством и как бы заглатывает мир, который воспринимается как иллюзия, или безликий универсум поглощает человека и он исчезает в нем без остатка. Этот экстаз можно назвать “дионисийстким”. Другой вид ложной мистики условно назовем “аполлонизмом”; это экстаз ума, совлекшего с себя, как одеяние, все проявления душевной жизни: мыслей, чувств, образов и представлений. Наиболее четко он выражен в неоплатонизме. Аполлон значит “губитель”. Здесь не экстаз страстей, вырвавшихся из недр души, а интеллектуальная бездна – погружение души в метафизическую пустоту, лишенную каких либо предикатов, даже жизни и смерти. Там открывается великое ничто, как все, и все – как ничто.

Значит, есть мистика пустоты?

Да. Наиболее полно она выражена в ламаизме.

Что можно сказать о практическом дионисийтстве?

Это упоение космосом, вернее, воображаемым духом космоса и познание через темный экстаз. Какому божеству не обращался бы экстатик, в его молитве будет звучать зов «Эвое Эрос! Эвое Пан!».

Вы говорили о лжемистике, в которой присутствует демонизм. А существует ли мистика непосредственного сатанизма?

Существует. Чаще всего это мистика гностического дуализма. Бог представляется как злое начало, который, создав человека, затем заключил его в темницу своих запретов. А сатана это добрый дух, который хочет дать человеку свободу и радость бытия. Здесь происходит обожествление собственной эмпирики: все, что имеется в человеческой природе – свято, а так как имеется грех, то и грех свят. Главные заповеди сатанизма: 1) исполняй немедленно все свои желания; 2) никогда не считай себя грешным и виновным – это предрассудок, который отравляет жизнь человека и унижает его достоинства.

В сатанизме действуют две силы: грех, живущий в человеке, который достигает огромных размеров, как бы захватывает всего человека, и пронизывает насквозь силы его души; и второе, – непосредственное действие демона, который хочет сделать человека инструментом в своих руках, медиумом и проводником своей воли. Здесь происходит нечто подобное гипнозу наяву: человека охватывают какие-то странные, нелепые желания; в исполнении их он видит свою горькую и мрачную радость, – это мистика вседозволенности. Ему кажется, что Бог обещал, но не дал, отнял и наложил запреты, а сатана хочет вернуть то, что отнял Бог. Что это такое, – человек сам не понимает, но считает, что под словом “нельзя” скрывается какое-то неведомое наслаждение, как утаенное богатство. В этом смысле, сатанинская мистика – уничтожить слово “нельзя”.

Сатанинская мистика – это мистика страстей, ярких снаружи и пустых внутри; там нет ни цели, ни перспективы. Если сравнить переживания сатаниста с каким – нибудь видом искусства, то это будет экзистенциализм, когда единственной реалией становится текучее содержание души. Это жизнь без цели, это постоянное погружение в душевный эмпиризм, в область ощущений и настроений. Бред параноика это тоже эмпиризм, поэтому здесь стирается грань между действительным и иллюзорным миром, между реальностью и безумием.

Сатанинская мистика – это мистика разрушения. Демон – дух смерти, поэтому сатанисты, пришедшие к власти, становятся некроманами; поэтому в жертвоприношениях сатане присутствует ритуальная жертва. Теперь приоткрывается роль тайных сатанинских обществ в тех изощренных и, по сути, бессмысленных пыток, истязаний и убийств, которые происходили в застенках и лагерях смерти; тех гекатомб, где миллионы людей были садистическим образом замучены и убиты адептами сатаны.

Демон назван в Евангелии “нечистым” духом. Сатана ненавидит образ и подобие Божие в человеке, поэтому он стремится опозорить и испоганить человека. Стыд – это невидимая одежда, в которой облечен человек. Сатана хочет уничтожить эту одежду. Демоническая мистика – это мистика наготы. Слово “безобразие” означает потерю некого образа, в духовном значении – образа Божьего, и здесь сатанинская мистика проявляется как непонятное и неудержимое влечение к нечистоте, скверне, пороку, – к тому, что извращает саму природу человека.

Сатана – дух лжи и лукавства. Он обещал нашим праотцам свободу от запретов, равенство с Богом, а дал им то, что имел сам – сделал их изгнанниками из рая, рабами тления и смерти.

Одним из видов духовной лжи являются наркотики. Человек погружается в ирреальный мир демонических фантазий и причудливых фантасмагорий. Может быть, это прорыв в ад, который видится через земные образы.

Нередко сатанист чувствует какое-то влечение, вроде любви, к змею. В глазах у сатаниста отражено то, что в его душе: уныние, какое-то метафизическое безумие и, вместе с тем, мертвенное равнодушие к миру. А, иногда, у них взгляд становится похожим на взгляд змеи.

Скажите кратко, в чем суть демонической мистики?

В темной, непонятной любви к демону, подобной любви раба к своему злому тирану.

Однако вернемся к главному предмету беседы. Какая связь между православной мистикой и аскетикой?

Мистика – это сердце религии и высшая ступень в аскезе, когда вера переходит в достоверность. Аскеза – это приготовление души к встрече с Богом; мистика – сама встреча. Аскеза – путь на Фавор, а мистика – созерцание Фаворского света и Божественной красоты, как предвосхищение тайны будущего века.

Источник